Кот.
Главное, чему я научила своего кота, – не бояться меня. Я до сих пор по-настоящему рада, что у него нет страха во взгляде, что он не сжимается в комок, когда на меня смотрит, даже если случайно сделал что-то не то.
Кот отвечает гармонией и тактичностью. Не берет больше, чем нужно. Отдает много теплой, мурлыкающей нежности. Нежность на вес золота.
И еще он понимает многие слова, и иногда его можно просто уговорить, особенно – уговорить не бояться: людей, вещей, машин.
Самые пронзительные для меня моменты – когда я беру кота на руки, и он с удовольствием потягивается, повисая на моих руках и подставляя мне теплый, мягкий живот, светлый и покрытый подшерстком. Я вдыхаю аромат теплой шерсти и чувствую, как меня переполняет нежность. Нежность – сильное и хрупкое чувство. Она рождается из доверия и требует полной открытости и верности.
Если честно, острое переживание нежности до сих пор заставляет меня плакать.
Ворон.
В одном из волшебных киевских двориков много лет стояли – и, надеюсь, стоят до сих пор вольеры с воронами. В них живут четыре птицы. Большие, сильные, умные и своенравные.
Каждый год, когда я приезжала в Киев, я обязательно приходила к этим воронам – и наблюдала; разговаривала с ними; играла в перетягивание веточки или чесала их этой самой веточкой между перьев.
Я делала это снова и снова, и постепенно заметила, что один из воронов совершенно точно меня узнает. Или, из всех, узнающих, – заинтересован. С ним я стала играть больше.
Всегда любила воронов. Наверное, они достаточно умны, чтобы догадаться об этом тоже.
В мой “крайний”, как говорят, приезд (об этом я еще не знала) мне почему-то захотелось провести с ними больше времени. Так много, как смогу унести.
И постепенно я стала сокращать дистанцию, мягко прикасаясь пальцами к перьям сквозь решетку. Сперва ворон осторожно прикусил палец (хотел бы – была бы кровь фонтаном), и я стала еще деликатней. Но постепенно большая черная птица позволила гладить и чесать ее грудь и голову, и даже легла грудью на прутья вольера, чтобы мне было удобно. Большой, блестящий, непроницаемо-черный глаз как будто смотрел на меня всеми балладами и песнями про воронов, а сквозь них – живой, настоящей птицей. И я смотрела ему в глаза.
“Люблю тебя, люблю,” – думала, продлевая этот миг контакта двух реальностей, так долго казавшийся невозможным.
На память об этой встрече ворон подарил мне свое перо. Позже, по моей просьбе, край пера был оправлен в серебро.
